Из старых книг и периодики.

[Demetrius]

Очень интересная история, так и просится для экранизации. Только я бы Анну сделал мачехой Магдалины.

[RI_hist]

из "Независимого психиатрического журнала" за 1991 год

Н.П. Бруханский

О психическое заразительности.

Случай психической эпидемии в Московской губернии в 1926 году.

    В 33 верстах от Москвы, в дачной местности в деревне Верее, в семье с средним достатком, у крестьянина, работающего пильщиком на Люберецком заводе, 31 января играют свадьбу.
    Сын, 21 год,числящийся на допризывной подготовке, раньше в течение 5 лет шорник на фабрике в Москве, женится на своей однолетке, ткачихе с фабрики "Спартак", из крестьянок смежного с Вереей села Быкова.
    Вышли из Церкви. Стали обводить невесту вокруг заложенных саней. Лошадь неожиданно упала...
    Дурной знак...    Но... у невесты под пяткой пшено, у остальных - у кого сучок, у кого луковица в кармане.
    Ничего не сказали, отправились все в дом к молодому. Стали пир пировать, свадьбу гулять. Молодых кормили, как водятся, в отдельной комнатке -  каморке без дверей, отгороженной здесь в избе, - никто не должен был входить. Пьяный отец ударился в амбицию, что дочка не хочет его впустить, уехал, даже не простился.
    На следующий день, в понедельник утром, отец молодой приехал звать их к себе. Выпили, закусили. Затем он уехал и снова уже приехал за ними в половине четвертого, со своим братом, дядей молодой.
    Привезли курицу... Сели за стол, собрались гости - верейские, быковские. Стали пить, пили много, молодая -  только чай.
    Отец вспомнил вчерашнюю обиду, начал Нюшу бранить: " Ты мне не дочь, я тебя не отец, чтобы твоя нога у меня в доме не была", -  выругался матерно. Нюша в слёзы.
    Неладно... "На свадьбе ведь всегда дух тяжёлый..."
    Быковские стали уезжать... Молодая, всё ещё плача, пошла переодеться в чулан, затем вернулась к себе в каморку. Вдруг взвизгнула, упала, стал "кричать на голоса", визжать, рвать на себе волосы, новое платье на груди, биться...    Вслед за новобрачной упали в припадке со смехом, чередующимся с плачем и визгом, две молодые золовки и стали "ломаться".
    Все растеряны, плачут, бранятся. Молодой застыл посредине комнаты. Хозяйка дома причитает, охает и держит кукиши (так порча не берёт!).
    В этот момент приоткрывается дверь, и у порога в сильном припадке (четверо не могли удержать) бьётся 23-летний деверь.
    Колдун!... Нечистая сила!...
    Васька, гармонист, срывается с места и бежит. Хозяин дома, чтобы не выпустить колдуна, втыкают в дверь нож с вилкой.
    Сидящая за столом молодая полька, вдова, недавно вышедшая замуж, тоже падает и начинает биться. Все знают, что она давно испорчена -  "не могла иметь греха". "Бабушка" ей сказала, что она испорчена на 3 года, а через три года, она, когда порча пройдёт, будет способна "иметь грех", а пока, чтобы присушить мужа, заставляла её подмешивать в еду ему засушенные месячные крови и прибавлять к питью обмывную воду с половых органов трупа.    Вслед за ней начинается трясти и её молодого супруга.
    Молодой, стоявший всё время в каком-то оцепенении, неожиданно пришёл в сильное
возбуждение. Начал плакать, размахивать кулаками, лез драться. Так как никто из оставшихся гостей не уходил, а сказать "прощай" нельзя (колдун может уйти!), то он стал за шиворот выталкивать посторонних. Деверь, придя в себя, рассказал, что, усадив в сани быковских, он, возвращаясь в избу, увидел, как из трубы вылетели три чёрных человека, один из них крикнул ему: "сегодня тебе последний день жизни".
    Вскоре стали стихать и остальные, кроме молодой. Она билась до 2 часов ночи. Покрывали скатертью из-под молебна, на шею клали образок, но она с каким-то особенным остервенением, хрипом, визгом и бранью его себе сбросила. Побежали за девятичасовой, затем встречной водой, затем святой.
    "Кричит, гремит в горле, не глотается, воздух идёт тёплый, а когда дали воды - холодный пошёл". Окуривали ладаном, кропили водой...
    И когда ничего не помогло, побежали за "лекарем" Шуркой. Он лечит всех тем, что наговаривает воду с вином, которую даёт пить больным, и отчитывает их по какой-то особенной книжке, которую никто никогда не видел, "Цветник" и "Чёрной и белой магии", хотя он сам и неграмотный, читать и писать не умеет. Лекарь дал больным "изговорной воды" и держал их за безымянные пальцы, строго спрашивая: "Кто, кто?" Все сказали - "черный", а молодая сказала - "родной".
    Многие подумали об её отце и дяде. Да и поведение дяди и его жены и внушало подозрение. Всем показалось странным, что когда случился припадок, они не подошли к молодой, а сидели в сторонке. О тетке же вообще говорили, что она знает всякие "штуки" и даёт советы, как сделать, чтобы "греха не было" - "когда мужчина помочиться, то надо в этом месте в землю воткнуть булавку, и тогда он не может иметь греха; или воткнуть булавку в простыню - это тоже действует".
    Лекарь сказал, что на молодую навели сильную порчу,если бы он захотел сказать, он мог бы сказать, кто портит - он знает, но боится, что их убьют.
    Вечером, когда припадки ещё продолжались, мать с молодым, взявшим фонарь, направились за надобностью. Вышли в сенцы... Темно, дрожь, страшно...  Она охает, причитает... шум, свист... неожиданно выбивает из рук молодого фонарь... Оба мечутся, мать орёт, коровы прыгает, мычит...
    В два ночи молодая отошла. Все заснули.
    На следующий день в 4 часа, как и накануне, все сидели за столом, пили чай. Вдруг деверь затих, затем упал и начал биться. Мать молодой, указывая на него, сказала: "вот, Нюра, и ты также вчера билась". Дочь посмотрела, ахнула, упала и судорожно забилась. Следом за ними упали золовки. Плач, смех, визги, крики... В это же время в соседней избе билась вчерашняя гостья, молодая полька. Опять стали "врагов отшивать" -  окуривать, кропить водой и так далее. Снова был приглашён Шурка Лекарь. Он сказал, что молодая "испорчена пуще других" и объяснил, что этими припадками он лечит, так как время них порча выходит. Дал наговорной воды, все пили, а молодая не брала. Все вскоре отошли, кроме молодой, которая билась до самой ночи.
    В Верее и Быкове только и толков, что о порче. Главное, знать хотят, кто колдун. Быковские, чтобы проверить, действительно ли дядя колдун, сидя в чайной и увидя его на дороге, воткнули вилки в столы - "если он, то так не войти". Дядя походил вокруг и не вошёл. Подозрение усилились.
    В среду сидели за столом, играли в карты; около четырех настроение у всех - "ждёшь как малярию", стали позевывать...Ровно в четыре у золовки вдруг онемели руки, она упала, стала биться, визжать, выкрикивать. За ней молодая, как-то странно сперва захохотала, потом заплакала, упала и судорожно забилась, за ней деверь и младшая золовка. Позже всех опять отошла молодая, но в этот раз всё-таки биласть недолго.
    В четверг, тоже около 4, припадок случился только с молодой, продолжался с полчаса. В пятницу же вечером она даже и не упала, а только - "что-то навалилось", поплакал, посмеялась, немного подёргалась и всё прошло.
    В субботу Нюша вышла на работу. Чувствовала только слабость.
    После этого припадков ни с кем больше не случалось. Только Васька-гармонист не смог больше работать. Слабость и немота в руках недели три держались. Так и с завода уволили. Да на масляной (8/3), когда у отца молодой все и молодая, выпили, дядя, зашедший первый раз после свадьбы, просил прощения, и она его, несмотря на отговоры мужа и матери, простила, с ней после ухода случился припадок. Она легла в постель, хохотала, плакала, её ломало. Молодой рассказывает, что в этот раз дядя пытался и его испортить, пропустил из-за этого два поезда, все не хотел уйти, но ему не удалось
"словить", - он его перехитрил. И через полтора месяца, когда мы видели молодого в последний раз, он грозил дядю убить.
    Это происшествие надолго взбудоражило население Вереи и Быкова. "Такого происшествия и не запомним...", говорит председатель верейского совета, который, когда "началось", тоже пришёл и "сам видел". Толки, пересуды, предположения... Только и разговоров, что о порче и о колдуне. Мистическое  любопытство, преклонение перед нечистым и вместе с тем какая-то гордость, что "у них"...
    К врачу отношение даже несколько враждебное. На дворе мальчишки кричат ей вслед  - "ну, чего ты понимаешь. Врёшь всё". "Ну, вот, пошли мы с Нюшей на второй день после припадка к докторша, дала "аверьяновых", ну, разве супротив этого поможет". На наш вопрос, почему же они в таком случае не пригласили священника, молодая, при общем, видимой, одобрении, ответила: "Почему же мы будем делать как-то особенно от других, когда в таких случаях зовут смыслящих в этом". Один из самых толковых и передовых людей села, присутствовавший на свадьбе и эпически повествовавший нам об "истериках",
закончил свой рассказ так: "всех отчитывал. Это всё же явление - человек пришёл и отчитал. Знаешь, что вот случается, - не своим голосом кричит, а потом перестаёт. Это не нашего ума дело. Отчего сапоги разваливаются - знаю, а отчего это бывает - не знаю. А ты книгу "Цветник" видал... там все сказано". Одна комсомолка, делегатка от женщин-работниц, подруга молодой, на все вопросы ответила незнанием, явно уклоняясь от разговора. На фабрике "Спартак" работницы указывают пальцем на дочь-барышню дяди и
говорят - "вот она колдунова дочка".
    Такова несложная история верейской психической эпидемии. Несмотря на банальный характер истерических судорожных припадков, верейские эпидемия имеет свой глубокий смысл и заслуживает большого внимания. Она позволяет поставить целый ряд вопросов большого принципиального значения в области социальной психопатологии.



ЗЫ Во вложении полная статья. Там, дополнительно, еще характеристики некоторых участников, также взгляд психиатра на проблему. Интересны ссылки на похожие случаи в истории.

[Demetrius]

Вся психопатия тут крутится вокруг бракосочетания, которое в те времена, конечно, имело куда большее социальное значение, чем сейчас. Для женщин, по условиям времени и места, вообще абсолютное.

[RI_hist]

Просматривая статистику и статью о смертельных случаях по неосторожности в Империи за 1854 год наткнулся на абзац:"В Якутской области застрелились каким-то образом из луков Якут и мальчик."

Какие идеи, что и как произошло? Что-то плохо представляю, как из лука застрелиться...


И еще загадка: от этого в 1854 году погибло 57 человек (16 мужчин и 41 женщина). Сейчас так не гибнут. Попробуйте без интернета угадать эту причину?

[Demetrius]

Просматривая статистику и статью о смертельных случаях по неосторожности в Империи за 1854 год наткнулся на абзац:"В Якутской области застрелились каким-то образом из луков Якут и мальчик."

Какие идеи, что и как произошло? Что-то плохо представляю, как из лука застрелиться...

Охотничьи самострелы, может быть.

[RI_hist]

Охотничьи самострелы, может быть.

Это что, типа, механизм, который крепится на дереве? Так он там и должен остаться, где прикреплен. Нет? Тогда это не каким-то образом застрелились, и в отчете бы указали... Хотя, кто их, этих чиновников и писарей, знает, может ошиблись.

[Demetrius]

Это что, типа, механизм, который крепится на дереве? Так он там и должен остаться, где прикреплен. Нет? Тогда это не каким-то образом застрелились, и в отчете бы указали... Хотя, кто их, этих чиновников и писарей, знает, может ошиблись.

Составитель отчета мог в глаза не видеть такого охотничьего приспособления(и не находиться на месте происшествия). Ему доложили, он написал как понял: "из луков".

[RI_hist]

Вообще, это очередь интересная тема насчет достоверности детских воспоминаний. Дети очень внушаемы, и свои фантазии или какие-то истории, отложившиеся у них в памяти с искажениями, они воспринимают как реальность. Трудно их обвинить во лжи, так как виной этих лживых воспоминания всего лишь особенности детской психики.

Случайно встретилось в интервью крупного детского психолога Жана Пиаже:

Пиаже: Конечно. Вы спрашивали меня о моих претензиях к фрейдизму. Я испытываю крайнее недоверие к тем детским воспоминаниям, которые используют фрейдисты, поскольку я верю, что они сильно реконструированы, и я докажу Вам это.

Пиаже: Итак, у меня было детское воспоминание, которое, будь оно истинным, стало бы восхитительным, потому что относилось к возрасту, когда дети еще не имеют воспоминаний. Я находился в коляске, няня вывезла меня на улицу и повезла вниз по Елисейским полям. Там меня попытались похитить. Некто попытался выкрасть меня из коляски. Ремни удержали меня внутри коляски, а няня подралась с похитителем, который расцарапал ей лицо. Могло бы случиться и кое-что похуже, если бы не появился полицейский. Я вижу его, как будто это случилось вчера, это было в то время, когда они носили такие маленькие шапочки, и у него была маленькая белая палочка. А похититель убежал. Вот такая история. Ребенком я прекрасно помнил все обстоятельства этой попытки похищения. Много позже - мне было лет пятнадцать - мои родители получили письмо от няни, которая исповедалась, чтобы получить отпущение всех своих грехов. Она писала, что выдумала всю эту историю, и сама расцарапала себе лицо, и теперь хотела бы вернуть часы, подаренные ей в благодарность за ее мужество. Другими словами, мое воспоминание ни на йоту не было истинным, но я помню об этом чрезвычайно живо до сих пор: я могу показать Вам точное место на Елисейских полях, где это случилось, и все в мельчайших подробностях помню.
Брангье: Но в действительности это не более чем выдумка?
Пиаже: Я, должно быть, слышал об этом в возрасте семи или восьми лет. Должно быть, моя мать рассказывала кому-то о попытке похищения. Я слышал эту историю, возможно, слышал, как она рассказывает ее кому-то шепотом - ведь вы не рассказываете ребенку, что его пытались похитить, потому что боитесь расстроить его. В любом случае, я услышал эту историю и реконструировал образ - настолько яркий, что даже сегодня он кажется отражением того, что я в действительности пережил.
Брангье: Он был в Вашей памяти?
Пиаже: Да. Теперь предположим, что память была истинной, что в действительности все произошло так, как описывала няня. По-прежнему это будет не непосредственным, но реконструированным воспоминанием с помощью того, что я услышал позднее. Поэтому я очень скептически отношусь к детским воспоминаниям. Мне известно, что способ, которым дети реконструируют свои воспоминания, или взрослые реконструируют детский опыт, может быть полезен в психоаналитическом смысле. Но, тем не менее, я не думаю, что это непосредственные воспоминания, я вообще не верю, что существуют непосредственные воспоминания, они всегда в большей или меньшей степени основываются на логических выводах.
Брангье: Но если бы я был психоаналитиком, я, вероятно, мог бы возразить, что психоаналитический опыт, помимо тех искажений, которые вносит вся последующая жизнь, содержит еще и непосредственное воспоминание, переживание случившегося события самого по себе, сквозь феномен трансфера и так далее. Вот и ответ на вашу критику.
Пиаже: Нет, то, что эта операция дает вам - индивидуальная репрезентация опыта, а не точное воспроизведение прошлого. И мне кажется, Эриксон - неортодоксальный психоаналитик, однако, один из немногих, с кем я целиком и полностью согласен, сказал, что прошлое реконструируется как функция настоящего в зависимости от того, в какой степени настоящее объяснимо прошлым. Это взаимодействие. Таким образом, для ортодоксального фрейдиста поведение взрослого человека детерминировано прошлым опытом. Как вы узнаете о прошлом? Вы знаете о нем из воспоминаний, которые представляют собой реконструкцию в определенном контексте, и это контекст настоящего, и представляющий собой функцию настоящего.

[RI_hist]

Процесс по обвинению двух мальчиков в убийстве. (из Журнала Министерства Юстиции за 1860 год. том 6.)

В курфюршстве гессен - киссельском, при подошве Зиллингвальда, в пустынной и бесплодной местности, лежит деревня Зорга. Из этой деревни в конце июня 1856 года вышли два мальчика, Генрих Вольгемут, 10 лет и 4 месяца, и Адам Гейнц, 9 лет и 10 месяцев, чтобы собирать милостыню в деревнях по Фульде и Гауне. Первый из них нёс на спине четырёхлетнюю сестру Анну Варвара Вольгемут,жалкое и больное дитя, которое не было в  состоянии ходить. Он взял её с собой может потому, что дома некому было за ней смотреть, или же с целью возбуждать сожаление. Около двух недель дети бродили уже дети собирая днём милостыню проводя ночи в конюшнях и на сеновалах, когда мать Генриха Вольгемута послала  за ним свою семнадцатилетнюю дочь Анну Катерину Вольгемут. Это последняя встретилась в Каспергаузене с Гейнцом и узнала у него что её брат также в этой деревне. На вопрос о маленькой сестре Гейнц ответил: "она всё ещё у твоего брата на спине". Вскоре затем Анна Катарина находит своего брата, но без ребёнка. Генрих Вольгемут говорит, что
ребёнок умер и лежит на кладбище, но на каком - он не знает. После дальнейших расспросов, он уверяет: "что в Минсгаузене взяла у него ребёнка какая-то женщина с тем, чтобы доставить его матери". Потом он показывает, что он оставил его в Керспенгаузене. Но его слова не подтверждаются. Тогда наконец он объявляет: "что ребёнок лежит около Германшпигеля в воде, куда его бросил Адам Гейнц".
    Спустя несколько времени Анна Катеринина Вольгемут, уже со своим братом, встречает в Бейерсгаузене снова Адама Гейнца, который теперь обвиняет Генриха Вольгемута в совершении убийства. Но этот последний со своей стороны настойчиво сваливает вину на Гейнца.
    Когда затем мать Адама Гейнца посылает за ним свою семнадцатилетнюю дочь, он тотчас отвечает на её вопрос, что они сделали с ребёнком: "не я сделал, а Вольгемут. Гейнц также говорит своей матери, что он объявил о случившемся бюргермейстеру в Германшпигеле, но это показание оказывается несправедливым.
    При таких обстоятельствах, как на Генриха Вольгемута, так и на Адама Гейнца падает подозрение в убийстве Анны Варвары Вольгемут. Оба мальчика подвергаются аресту и над ними производится следствие.
    Адам Гейнц, не противореча всему тому, что он говорил своим домашним, представляет дело в следующем виде:
    "В понедельник 7 июля около полудня, когда мы шли из Оденсаксена по направлению к Германшпигелю, Вольгемут сказал мне: "я скоро отделаюсь от ребёнка; мой горб совсем разболелся, я устал, чтобы таскать его долее, я брошу его в Гауну". Он повторял это несколько раз. Я сказал ему: "ты не смеешь это сделать". Мы пришли к мостику, ведущему через Гауну. Я шёл впереди Вольгемута, который остановился на мосту и сказал: "я его теперь брошу". С этими словами он снял ребёнка со спины и поставил на мост. Дитя билось и кричала: «Ах, Геннерхен, Геннерхен, пусти меня». Я закричал Вольгемуту: оставь его, а между тем высматривал, нет ли вблизи помощи. Вдруг услышал: бух, и когда оборотился в ту сторону, где стоял Вольгемут, то дитяти уже не было более. Вскоре затем его голова показалась из воды, но не надолго, течение унесло его. Я громко закричал, Вольгемут же оставался на мосту, не говоря ни слова. Я сказал ему, проходя мимо: ведь ты убийцы и попадёшь навсегда в кандалы. Тогда он сильно покраснел.
    Адам Гейнц вёл себя при этом рассказе, как значится в протоколе, совершенно открыто, не возбуждая никакого сомнения в справедливости своих слов.
    Генрих Вольгемут отрицая справедливость слов Адама показывает следующее: "В понедельник утром шли мы из  Оденсаксена к  Германшпигелю. Около полудня мы были у моста, ведущего через Гауну; Гейнц шел впереди, а я за ним. Гейнц пошёл далее, а я, перейдя через мост, сел на конце его у воды, чтобы отдохнуть. Тогда Гейнц возвратился назад, сказал: "ты никогда не получишь ребёнка назад", взял его у меня со спины, понес его на середину моста и оттуда бросил через перила в воду, вниз по течению реки и побежал по направлению к Оденсаксена. Я между тем сидел спокойно и ждал человека, который шёл из Германшпигеля и который по моей просьбе пытался вытащить ребёнка из воды шестом, лежавшим по близости на лугу. Ребенок сначала пошёл вниз, потом поднялся наверх и проплыл до куста, где он снова исчез из наших глаз. Этот человек из Оденсаксена, он живёт в ряду домов у трактира, я был уже несколько раз в его доме и просил у него милостыни, но его имени я не знаю. На нём были клетчатые панталоны, суконная куртка и круглая фуражка. У него рыжая борода; Гейнц сказал мне потом, чтобы я ничего не говорил о случившемся моей матери. Он не сказал мне зачем он бросил дитя в воду; но я думаю, что он не хотел, чтобы я с ним более таскался.
    Вольгемут показал при допросе присутствие духа. Он сначала плакал, а потом старался, очевидно насильно, как говорит протокол, выжать из глаз слёзы. Когда затем потребовали от Генриха Вольгемута, чтобы он отыскал в сопровождении суда дом того человека из Оденсаксена, который по его словам пытался спасти ребёнка, он пошёл из трактира по деревне дом, ища дом, дошёл до мельницы и указал на неё как на жилище этого человека, приметы которого были уже им описаны. Но ни мельник, ни его работники не подошли под описание. Местный бюргермейстер объявил со своей стороны, что ни в самой деревне, ни в его окрестностях не носилось слухов, будто бы какой-то человек старался вытащить шестом из воды Анну Варвару. И так рассказ Вольгемута, по крайней мере отчасти, является не заслуживающим доверия.
    По судебному осмотру оказалось, что тропинка, ведущая из Оденсаксена в
Германшпигель, проходит через мост на Гауне. Этот мост, на которую указывает оба обвиненные как на место совершения преступления, имеет ширину рассчитанную для пешехода, и снабжён по обеим сторонам перилами. Он длиною 22 шага, между тем как Гауна под ним вдвое уже. Он возвышается над поверхностью воды на 12 футов. Гауна, текущая под мостом довольно тихо, имеет столь значительную глубину, что в ней не видно дна. Такая же глубина продолжается вниз по течению реки.
    В следствие предпринятых исследований, 22 июля под мостом между Оденсаксеном и Германшпигелем был действительно найден труп Анны Вольгемут. Врачи, которые по толстой голове, опухшему желудку и очень исхудалому телу нашли, что ребёнок страдал сухоткою, дали заключение, что его смерть последовало от утопления.

[RI_hist]

Когда обоих мальчиков привели к трупу, Адам Гейнц, подойдя к Вольгемуту, закричал: "ну, вот посмотри что ты сделал". Вольгемут отвечал: "он также это сделал". Затем они начали спорить и угрожать друг другу.
    Когда увели Гейнца и стали уговаривать Вольгемута открыть истину, то он, стараясь выжать из глаз слёзы, уверял жалобным тоном в своей невинности и сваливал вину на Гейнца, причём однако у него сорвались слова: "он также это сделал".
    При дальнейшем допросе, он показывал, и как и прежде, что Гейнц схватил у него со спины ребёнка и бросил его в воду.
    Итак оба мальчика остались при своих первых показаниях. Вольгемут старался казаться печальным, Гейнц был по-прежнему откровенен и развязен.    Что касается семейных обстоятельств и характеров обоих обвинённых, то должно заметить следующее:    Генрих Вольгемут, родившийся 10 марта 1846 года, евангелического исповедания, сын поденьщика Якова Вольгемута и его жены, Анны-Катерины, урождённой Ванк. Семейство, состоящая кроме родителей из семи большею частью несовершеннолетних детей, живёт в крайней бедности. Жена Якова Вольгемута говорит: "я столь бедна, что принуждена прибегать к милостыне, потому что одна работа моих рук не в состоянии пропитать детей". Ее муж и двенадцатилетний сын сидят в рабочем доме за воровство и это обстоятельство уже могло бы лишить семейство доброго имени.    Адам Гейнц, родившийся 3 сентября 1846 года, также евангелического исповедания, сын умершего кузнеца Николая Гейнца и его жены Анны-Марии Гутберлет. Вдова со своими детьми живёт также в бедности, но её семейство пользуется лучшею славою.
    Деревенский учитель Дитцель, у которого спросили его мнение об обеих мальчиках, показал следующее:
    "Генрих Вольгемут из дурного семейства и испытанный во всём худом. При небольших способностях и частом непосещении школы, в следствие бесполезного шатания, он остановился на низшей ступени развития. При почти совершенном отсутствии религиозного чувства у его родителей и проистекающем оттого дурном воспитании детей, в груди этого мальчика почти подавлен зародыш всякой нравственности и религии. К тому же с самого раннего детства в нём развилась склонность к лености, краже, лжи и отвращение к откровенному признанию в истине. Ни ласковые слова, ни серьёзные угрозы не производят на него никакого действия. Адам Гейнц от природы живой мальчик, с довольно значительными способностями; он подавал надежды, что из него выйдет порядочный человек. В следствие крайней бедности своей матери он должен был издавна искать себе хлеба у дверей добрых людей. Частое непосещение школы в соединении с небольшим прилежанием и рассеянностью
было причиной, что его познания весьма ограниченны. Когда он сделает что-нибудь худое, то его нетрудно довести до признания. Вообще нельзя сказать ничего дурного о его нравственности. В нём есть религиозное чувство. Я думаю, что Генрих Вольгемут виновен в совершении преступления. Если бы его совершил Адам Гейнц, то он уже признался бы".   
    Бюргермейстер со своей стороны также показал следующее:
    "Вольгемут совершенно испорченный мальчик, равно как и все его семейство, которое постоянно занимается воровством. Гейнц гораздо прямее, откровеннее и имеет добрый нрав; его семейство ведёт себя безукоризненно".
    Впоследствии деревенский учитель дал ему следующий отзыв:
    "Адам Гейнц знает текст 10 заповедей и евангелическо-христианского символа веры. Онзнает, что нарушение заповедей, в особенности же заповеди "не убий" влечет за собой наказание пред Богом и людьми. Ччто же касается Генриха Вольгемута, то он запомнил только некоторые заповеди. Должен также предполагать, что он не вполне сознаёт виновность убийства".
    Медицинский советник доктор Виганд, присутствовавший в качестве эксперта при прениях в суде присяжных, заявил об обвиненных мнение, несколько отличное от мнения учителя Дитцеля.
    "Вольгемут имеет более острый ум, нежели Гейнц. В физическом отношении они оба развиты. Умственное их развитие соответствует их возрасту".
    Мать Генриха Вольгемута показала, между прочим, что сын её взял свою маленькую сестру и пошёл собирать милостыню без её позволения и против её воли. Но Генрих Вольгемут, отрицая показания своей матери, утверждал, что она приказала ему вместе с сестрою собирать в окрестностях милостыню.   
    При дальнейшем производстве следствия было открыто несколько человек, видевших обоих мальчиков 7 июля, т.е. в день совершения преступления, а именно:
    В этот день около 9:00 утра четырнадцатилетний мальчик Иван Рибеншталь, возвращаясь из Мауэрса, в Мюзенбах, увидел при входе в свою деревню двух мальчиков, сидевших на камнях. У одного из них было на спине маленькое дитя, казавшееся весьма жалким и измученным. Предполагая, что мальчики худа обращаются с этим ребёнком, Рибеншталь стал их в том упрекать. На это несший ребёнка отвечал ему: "да, мы его били, хочешь ты посмотреть? один бил, а другой держал на спине". С этими словами он поднял рубашку ребёнка и показал его спину, покрытую красноватыми рубцами. Другой мальчик при этом молчал.
    При очной ставке свидетель указал на Вольгемута, как на мальчика, несшего ребёнка, и на Гейнца, как на его спутника.
    Вольгемут признаётся, что он действительно показывал свидетелю спину сестры, которая была покрыта красными пятнами, но утверждает, что эти пятна произошли от ударов, нанесённых его матерью за то, что она не хотела с ним идти. При очной ставке с матерью он отказался от этого показания.
    Гейнц со своей стороны утверждает, что Вольгемут указывая свидетелю на пятна, сказал: "я его бил", и говорит, что Вольгемут во время дороги обращался с ребенком весьма "гнусно" и бил его прутом до того, что вся его спина покрылась рубцами.
    В этот же день около полудня шла по дороге из Герсфельда в Оденсаксен девушка Гертруда Берш. Перейдя через вышеупомянутый мост на Гауне, она увидела маленькое дитя, которое сидело в палящем солнечном зное на лугу, и в некотором отдалении двух мальчиков, которые в шутку боролись друг с другом. Она спросила ребёнка, кто его сюда посадил, не его ли мать, он отвечал: "нет". На дальнейший вопрос, откуда он и не голоден ли, ребёнок отвечал, что он из Зорги и что он голоден. Тогда Берш дала ему кусок хлеба, подняла рубашку и заметила, что ребёнок совершенно синь и до того худ, что на нём только одни кости. Она
взяла ребёнка и посадила его шагах восьми под тенью дерева. Между тем как она занималась с ребёнком, к ней подбежали два мальчика (в Гейнце она узнала одного из них). Когда она спросила мальчиков, зачем они оставляют ребёнка одного на солнечном жару, Гейнц посмотрел на неё "украткой" и отвечал: "ах, он там хорошо сидит". Берш пошла затем своею дорогою и вскоре услышала, как часы били 12.
    В это же время Генрих Манс шел по тропинке, ведущей из Оденсаксена в
Штейнклопфен, и видел на лугу двух мальчиков, около которых лежало на земле маленькое дитя. Около 3 часов он отправился на луг за Гауну. Проходя через мост он увидел тех же двух мальчиков, без дитяти, на правом берегу реки. Один из них, Гейнц, стоял у самой воды и смотрел на неё, другое же, Вольгемут, несколько дальше вверх по реке на крутом берегу. Манс подошел к ним ближе и спросил их, что они делают, на что они отвечали: "ничего".
    Вместе с тем были открыты следующие обстоятельства, предшествовавшие дню совершения преступления.
    В первых числах июля, а именно до 7 июля, мальчика Антон Гэманн из Зорги, прося милостыню в окрестностях этой деревни, встретился с незнакомым человеком, который спросил его, откуда он, и получив ответ: из Зорге, рассказал ему что двое мальчиков из его деревни бросили ребёнка в воду. Незнакомец узнал это от очевидца, проезжаго, который около Рихгофа видел, как два мальчика бросили ребёнка в Фульду; ребёнок держался за одного мальчика и кричал: "Геннер, не бросай меня в воду, я ничего не скажу дома". Затем мальчики убежали, оставив ребёнка в воде. Проезжий вытащил ребёнка из воды, посадил на
берег и потом стал за толстое дерево, чтобы поймать мальчиков. Но мальчики, возвратившись назад и схватив дитя, столь быстро побежали с ним в лес, что тот не мог их догнать.
    Вскоре после этой встречи Антон Гэманн узнал в деревне Гаттенбахе от незнакомой ему нищей, что недалеко от этой деревни она видела мальчика, который погружал голову маленькой девочке в воду. Она думала, что мальчик хочет утопить дитя и потому поспешила к нему. Когда она подошла, мальчик сказал, что он хотел только напоить его.
    В Нидериоссе рассказывали Антону Гэмману те, у которых он просил милостыни, что мальчик из Зорге бросил дитя в воду, и в то же время просили его сообщить об этом кому-нибудь из его деревни, прибавляя, что мальчик не давал ребёнку хлеба, хотя я имел полную сумку, и говорил, что ему не нужно хлеба.
    Оба обвинённых мальчика отрицают показания Антона Гэммана. Все исследования с целью разъяснить вышеприведённые обстоятельства остаются без успеха, пока суд не отправился лично в Гаттенбах, где он узнал следующее:
    Ещё в пятницу, 4 июля, многие дети из Гаттенбаха видели в поле близ своей деревне двух мальчиков, из которых один нёс на спине маленького жалкого ребёнка. Когда мальчики пришли к находившемуся в поле холму, то несший дитя снял его со спины, посадил на землю и дал ему толчок, отчего оно скатилось с холма. Восьмилетний Каспар Манс подошёл к этому мальчику и спросил его, неужели ему не жаль ребёнка, на что тот отвечал, что нет. Дитя между тем кричала: "ах, Геннерхен, Геннерхен, оставь меня". Другой мальчик стоял молча вблизи. Затем первый мальчик взял дитя опять на спину и пошёл с ним к  протекающиму вблизи ручью Гатте; придя к ручью он раздел дитя догола и бросил его в воду, так что оно упало на спину. Потом он взял шест и бил им дитя по животу и груди, как будто желая утопить его. Дитя кричала как и прежде: "Геннерхен, Геннерхен, оставь меня, я буду слушаться". Другой мальчик между тем равнодушно сидел вблизи. Наконец первый мальчик перестал бить дитя и подозвал своего товарища. Тогда они оба вытащили дитя из воды и одели. Первый мальчик взял его снова к себе на спину и понёс в деревню. Деревенские мальчики шли за ними и упрекали их, что они так худо обращаются с ребенком, на что получили в ответ: "дитя не возвратиться домой, оно будет брошено в Фульду или в Гауну". Некоторые из мальчиков говорят, что они слышали эту угрозу от того мальчика который нёс ребёнка и бил его; другие же, что они слышали её обоих. Но все мальчики единогласно указывали на Вольгемута, как на нёсшего и бившего ребёнка, и на Гейнце, как на его спутника.
    Адам Геймс подтверждает показания мальчиков о том что, Вольгемут бил ребёнка и прибавляет, что причиною этого было то обстоятельство, что ребёнок получил в деревне пироги и съел их, не поделившись с братом. Но Гейнц отрицает, что он говорил, будто бы ребёнок не возвратится живой в Зоргу; напротив того он утверждает, что он с двумя мальчиками из Гаттенбаха старался защитить ребёнка от Вольгемута.
    Когда суд спросил Вольгемут, что случилось с ребёнком в Гаттенбахе, то он отвечал: "Я должен немного подумать", и затем после довольно долгого молчания:
    "В то время, как мы отдыхали у Гаттенбахе, дитя выпачкалось с головы до ног. Мы его раздели и вымыли. Гейнц помогала мне при этом. Я его не бил и не сбрасывал с холма".   
    На основание всех вышеизложенных обстоятельств, открытых предварительным следствием, Генрих Вольгемут и Адам Гейнц были обвинены пред судом присяжных в убийстве Анны Варвары Вольгемут с заранее обдуманным умыслом.    В заседании суда присяжных Вольгемут между прочим показал следующее:
    "Когда мы были у Гаттенбаха, Гейнц старался меня уговорить бросить ребёнка в воду. Он помогал мне бить ребёнка, он бил его более меня, чтобы заставить его замолчать. Я ударил ребёнка два раза за то, что он называл меня Гейнцом (прозвище вместо Генрих). Гейнц угрожал, а не я, бросить дитя в Фульду или Гауну".
    Президент суда, с целью довести обвинённых до признания, просил учителя Дитцеля поговорить с ними о совершенном преступлении в присутствии присяжных и публики. Это мера не имела успеха. Во время прений учитель объявил, что он только что говорил с Вольгемутом перед входом в зал суда и что тот сказал: "дитя крепко за меня держалось и силилось обороняться, но у него были такие слабые ручонки". Вольгемут с своей стороны утверждал, что упоминал только о слабых рученках, но не говорил, что дитя крепко за него держалось или силилось обороняться.
    После окончания прений по-настоящему делу, присяжные 23 августа 1856 года единоглассно признали Генриха Вольгемут виновным в убийстве своей сестры Анны Варвары Вольгемут с заранее обдуманным умыслом. Что же касается до Адама Гейнца, то они освободили его от всякой ответственности.
    На основании приговора присяжных, уголовный суд провинции Фульды определением того же дня присудил Генриха Вольгемута, за совершённое им убийство родственника с смягчающим вину обстоятельством, состоящим в его малолетстве, к двенадцатилетнему заключению в рабочем доме. Не смотря на возражение защитника обвиненного, это определение было утверждено 20 ноября 1856 года верховным апелляционным судом в Касселе.
    В исполнении последовавшего приговора Генрих Вольгемут 5 сентября 1856 года поступил в исправительное заведение Цигенгайне.
    Вот что говорит духовник исправительного заведения в своём донесении о
Вольгемуте, спустя 2 года после его поступления:
    "Когда Вольгемут поступил в заведение, он стоял на самой низкой ступени умственного и религиозного развития. Он едва знал буквы. Его религиозные понятия были столь же мало развиты, как у шестилетнего ребёнка из порядочной семейства. Он нахально лгал и носил на себе отпечаток полного пренебрежения его воспитанием.
    В течении двух лет, с тех пор как он находится в здешнем заведении, умственные его силы при хороших способностях, весьма развились. По своим познаниям он стоит наравне с средним классом народных школ: он читает хорошо, пишет и считает довольно порядочно. Его познания в религии удовлетворительны: он может почти без остановки, сказать наизусть катехизис с некоторым числом библейских текстов и церковных песен, знаком с священной историей и знает содержание и мелодию известнейших церковных песен. Его поведение весьма хорошо; в нём не заметны злоба и упрямство, он уживчив и старается сохранить порядок между своими товарищами. Когда я говорю о его преступлении, он от отвечает слезами. А потому я не сомневаюсь, что при продолжении воспитания и образования в заведений из него выйдет благочестивый христианин и полезный член человеческого общества".
    К этому прибавляет директор: "Генрих Вольгемут весьма продвинулся вперёд в умственном и физическом отношениях. Если он будет продолжать идти, как шёл до сих пор, то он может быть во время конфирмирован, и тогда должно постараться выучить его портняжному или сапожному ремеслу и кроме того тканью".

[panimonika]

В следствие предпринятых исследований, 22 июля под мостом между Оденсаксеном и Германшпигелем был действительно найден труп Анны Вольгемут. Врачи, которые по толстой голове, опухшему желудку и очень исхудалому телу нашли, что ребёнок страдал сухоткою, дали заключение, что его смерть последовало от утопления.

А с мальчишками-то что сделали, не пишут?

а, поторопилась, вижу продолжение, спасибо большое

[panimonika]

Меня впечатлило обилие посторонних лиц (свидетелей), проявлявших участие к несчастному дитя. Мир был очень добр.

[Demetrius]

Поражает фарисейство добропорядочных обитателей курфюршества Гессен-Кассельского.

[RI_hist]

Отечественный записки за 1861 год.
Рассказы из дел 18 столетия.

    26 августа 1737 года, в томскую воеводскую канцелярию явился неверстанный (безпоместный, без жалования) томский боярский сын, Алексей Мещеринов, и привел с собою двенадцатилетнюю дворовую свою девочку, Ирину Иванову. Он объявил, что "Ирина тому назад четвертый год испорчена, и есть в утробе у нея дьявольское наваждение, которое говорит ясно человеческим языком вслух".
    Воевода, майор Степан Угрюмов, постигая всю важность происшествия, приступил сейчас же к освидетельствованию девочки. В свидетелях не было недостатка. У майора в это время были с поклоном приезжие из Красноярска боярские дети, братья Степановы, ехавшие в Тобольск на драгунскую службу; еще случился поп соборный, позванный для служения акафиста. Угрюмов приказал подъячему Комарову допрашивать девочку. Ирина стояла молча перед толпою; лицо ее было неподвижно, рот закрыт. Подъячий спросил дьявола:
    - Кто ты такой?
    - Лукавый, - послышалось всем издалека ребяческим, гугнивым голосом. - Лукавый; зовут меня Иван Григорьев Мещерин; рожусь завтра, а посажен в утробу Ирины во щах(щи) девкою Василисою Ломаковою, тому четвертый год.
    - Откуда ты? - спросил подъячий.
    - Из воды, - отвечал тот же голос.
    Все присутствовавшие остолбенели. Угрюмов велел привести девку Василису и потребовал объяснения, как посадила во щах чорта в утробу девке. Василиса отперлась:"ничем девочку не портила и кто посадил ей в утробу дьявола, говорящего человеческим голосом, не ведает, и и когда четыре года назад жила с Ириною у Мещеринова, девочка не была испорчена, а за нею, Василисою, ереси и волшебства не имеется".
    Дьявольское наваждение тогда было человеческим преступлением, и девочку
отправили в девичий томский монастырь, под арест в келью игуменьи. Приставили к келье часового, а игуменье велели водить почаще девочку в церковь и смотреть за ней "накрепко". Вместе с тем воевода составил акт освидетельствования и о таком важном происшествии послал нарочного с донесением в Тобольск, в сибирскую канцелярию.
    Из Тобольска предписали воеводе: 1) Неверстанного сына боярского Алексея Мещеринова расспросить "накрепко", с которого времени девочка испорчена, сам ли он об этой девочке узнал и почему так долго не доносил. Притом узнать от томских градских обывателей: добрый ли он человек и не бывал ли прежде в каком подозрении, и нет ли за ним какого волшебства. 2) Об девке Василисе также исследовать, не бывала ли она в каких приводах (т.е. под следствием), и нет ли за ней также волшебства. 3) Обо всем донести сибирской канцелярии; а если дьявольское наваждение продолжается в утробе Ирины, то и ее и Мещеринова и Василису прислать с делом в Тобольск. В то же время сибирская канцелярия донесла о происшествии тайной канцелярии в Петербург.
    Между тем, пока сибирская канцелярия обдумывала и сочиняла свое предписание томскому воеводе, девочка Ирина еще напугала и игуменью, и часового, и воеводу.
    1-го сентября в воеводскую канцелярию явился караульный, томский пеший казак Федор Переводчиков, и объявил следующее:
    "Августа 31 дня он, Переводчиков, по приказанию томской канцелярии находился на
карауле в рождественском девичьем монастыре, в келье у игуменьи Домники Власьевой для караула Ирины Ивановой, у которой в утробе имелось дьявольское наваждение, и оный-де дьявол в вечернее время бранил его, Переводчикова, всякою неподобною м... бранью и притом же говорил: возьми де фузею, и в келью никого не пущай, я-де о том скажу на тебя воеводе господину Угрюмову, и он-де караульный на то сказал ему, что-де в твоей келье никого не имеется, и он-де дьявол говорил: я-де вижу, что под окном стоят люди, а под окном-де никого не было; а а после-де того в отдачу дневных часов по приходе в келью игуменьи Домники с келейницей Федосьею, Ирина легла на лавку и в тосках своих говорила, что-де ей приходит лихо, а оный дьявол стонал человеческим голосом с полчаса, а потом кричал громко и говорил келейнице Ирине: Ирина, прости меня; а игуменье говорил же: матушка прости, тако же и с девкой Федосьей и с матерью Федосьи Мариной, которая в то время лежала на печи, прощался же. Игуменья спросила: куда ты идешь? Дьявол отвечал: я-де иду в воду - и велел отворить двери и как-де келейные двери отворили, тогда у оной девки Ирины лежа на приставке уста широко растворились и шла мокрота и вскоре изо рта у нея появился подобно как дым и вышел из кельи в двери вон, и после того оная девка Ирина сказала им: "из гортани-де ея незнамо что вышло, подобно как ворона мокрая и дьявольского де-наваждения в утробе у нея не стало".
    Объявление солдата взволновало майора Угрюмова. Потребовали к допросу игуменью и келейниц - они подтвердили рассказ караульного. Привели опять девочку, осматривали со всех сторон, "но познать было невозможно (так доносил Уваров), имеется ли у нея дьявольское наваждение; только по вопросам христьянским оный дьявол ни в чем не отвещает".
    Тайная канцелярия, обсудив все происшествие даже с участием сената, из Петербурга предписала сибирское канцелярии:
    Мещеринова, девку Василису, девочку Ирину и мать ее, также свидетельствовавших ее в томской канцелярии, а именно: алексеевского монастыря наместника Рафаила, священника соборной церкви Прокопия Дмитриева, подъячего Петра Комарова, посадских: Петра,Тимофея и Василия Степановых, караульного казака, также игуменью Домнику и келейниц Федосью и Ирину и Федосьину мать Марину, всех вытребовать из Томска в Тобольск.
    Девочку Ирину "привесть в застенок и разспросить с пристрастием накрепко, кто ее научал таковое вымышленное дело показывать и в каком намерении и каковые из того вымысла яко бы себе пользы надеялась". А если она будет все подтверждать вымысел, "тогда поднять ее на дыбу, вместо кнута, за несовершенством лет ея, бить розгами, а буде и потом об означенном истинны и вины своей не объявит, то как она после розыску от болезни свободу себе получит, двоекратно розыскивать ею против вышесказаннаго".
    Мещеринова расспросить в застенке накрепко, почему он узнал об дьяволе в утробе девочки, и когда именно, и сам ли, "ибо по всему видно (рассуждала тайная концелярия), что об означенном вымышленно и ложно оный Мещеринов показал".
    Прочих, бывших при освидетельствовании девочки Ирины, велеть тобольскому архиерею увещевать порознь судом божьим, "объявляя им, что за вымышленные богопротивные дела нетокмо имеют быть истязаны, но и в будущем веке мучены будут, и того бы ради очищая душу свою показали сущую правду о дьявольском якобы в утробе означенной девки Ирины наваждении, с чего они умыслили показать ложно вымышленное их показание, какой пользы себе они надеялись, и кто и чем именно их обнадеживал ... и егда означенные игуменья и прочие вышеобъявленные, по увещанию, чистой повинной своей об оном не объявят, то отдать их в тобольскую канцелярию, а из той канцелярии привесть их в застенок порознь и о показании об оном обо всем истины разспросить с пристрастием накрепко... и потом обо всем изследовать накрепко же без всякого упущения, и по окончании онаго следствия об оном о всем обстоятельный экстракт переслать в тайную канцелярию, и кто по тому делу виновны явятся, тех до указу держать в Тобольске под крепким караулом".
    13 февраля  1738 года всех привезли в Тобольск.
    22 февраля несчастную девочку привели в застенок и допросили: она объявила, что "подлинно испорчена, тому назад года с три, Василисою таким случаем: попросила она Ирина у нея Василисы есть щей, и она-де Василиса налила тех щей в ставец и подала ей есть и притом избранила: трескай-де, чорт с тобою! и после того времени в третью неделю она Ирина занемогла и услышала, что в утробе у нея Ирины стал ворчать как щенком и то ворчание слышал хозяин ея, Алексей Мещеринов, и мать его, Степанида Иванова, и подлинно-де у нея Ирины было в утробе дьявольское наваждение и человеческим языком вслух говорило". Ее подняли на дыбу, посекли розгами - подтвердила все то же.
    Взялись за Мещеринова. В застенке объявил, что кто испортил Ирину не знает, потому что он в Якутске "года с полчетверти" и дома не был до 1737 года до июля месяца. Когда же возвратился домой, мать Ирины сказала ему, что ее дочь испорчена, а потом в августе месяце, как только услышал он сам, что дьявол кричит в утробе Ирины человеческим голосом, тотчас отвел ее в воеводскую томскую канцелярию и донес майору Угрюмову.

[RI_hist]

    1-го марта 1738 года составлена была духовная комиссия. Архимандрит знаменского
монастыря Генадий, протопоп первопрестольного тобольского успенского собора Матвей увещевали обвиненных:
    1) Мать девочки Марину "калмыцкой породы". Она начала так: "родом она женка Марина, какой нации и сколько числится от рождения ныне лет, за древнею своею старостию и за оскуднением ее ума, сказать ничего не упомнит". Об дочери рассказала, что когда то болела оспой, потом в огневой (в горячке), после была в расслаблении и иступлении ума, и в той болезни у нея было истечение крови из носа и безвременное стонание, и то она приписывала порче от неразумия своего, и в том приносит повинную самому Богу и ея императорскому величеству.
    2) Василиса (которая в щах влила дьявола в девочку Ирину) отвечала, что жила четыре года назад, месяцев с 10 у Мещеринова, и в то время Ирина была здорова, и на об дьяволе ничего не слыхала.
    3) Архимандрит Рафаил показал, что он при освидетельствовании девочки не был и ничего об этом не слыхал. Действительно, после оказалось, что воевода Угрюмов фальшиво на него показал. Архимандрита тотчас и отпустили.
    4) Поп показал, что он при свидетельстве девочки не был, а в это время служил в церкви обедню; после обедни он был призван к Угрюмову для отправления "акафиста", и здесь при нем Угрюмов расспрашивал девочку, и ответы, будто-бы дьявола человеческим языком слышались издалеча, а не так ясно и близко, как от уст ея самой происходило, "а он поп сам ее не опрашивал и заподлинно онаго действия, кроме действия мечтания, не признавает". А под свидетельством подписался он поп после через неделю по приводу и по принуждению воеводы Угрюмова.
    5) Томский посадский человек Петр Андреев тоже показал, что сам не свидетельствовал дьявола, а присутствовал, когда подъячий Комаров расспрашивал девочку и ничего из того за правдивое не признает и не утверждает; под свидетельством подписался также по принуждению.
    6) Посадский Тимофей Степанов объявил, что он при свидетельстве не был и не подписывался.
    7) Брат его Василий Степанов то же объявил, что Петр Андреев.
    8. Красноярского города из детей боярских новонаборного драгунского полка
каптенармусы Сухотин, Иван Леонтьев, Тараканов и Иван Алексеев Злобин объявили, что они случились в дом Угрюмова проездом, ехавши из Красноярска в Тобольск на смотр, и при них подъячий Комаров допрашивал девку о дьяволе, а свидетелями же подписались через неделю по принуждению воеводы.
    Весьма важно было показание казака, караульного при девочке в рождественском монастыре. Вот что открылось: Игуменья Домника послала сказать воеводе, что девочка от дьявола освободилась; воевода прислал разузнать обстоятельно в монастырь подъячего; тогда только казак услышал от игуменьи все проделки девочки, а сам не видел, потому что стоял далеко и так же, как и прочие свидетели, признает все за мечтание.
    Пришлось отвечать игуменье: "Когда прислали к ней девочку под караул за ту вину, что в ней сидит дьявол, она ее содержала в своей келье; с неделю спустя возвратилась она от воеводы Угрюмова, к которому ходила по своим делам, и нашла девочку у лавки; она стонала и прощалась с ней; потом сделалась с ней рвота, и она заснула, а после того объявила, что дьявол из нея вышел. И больше этого игуменья ничего не видала и не слыхала".
    Келейницы отозвались, что они тоже ничего не слыхали и не видали, потому что их и в келье не было.
    Второй допрос последовал только через месяц, 24 марта. Дыба и розги подействовали. Ирина рассказывала уже иначе:
    "Назад тому года с три была она, Ирина, больна, а в утробе у нея было ворчание,подобно как грыжная болезнь, а дьявольского наваждения в утробе у нея никогда подлинно не бывало, и означенное, что будто в утробе был у ней дьявол и говорил человеческим языком, все она, Ирина, затеяла на себя напрасно, а что на пред сего по приводе в застенок и с подъема на дыбу и с битья розгами показала она, будто испортили ее в щах девка Василиса Ломакова и то-де на нее, Василису, показала она, Ирина, напрасно же".
    Но это объяснение противоречило факту освидетельствования, произведенного Ирине в томской канцелярии, при майоре Угрюмове и посторонних свидетелях. Девочка объяснила: "когда воевода Угрюмов спрашивал дьявола: кто-де ты такой? в то время отвечала она своим языком, тайно скрывая себя, а имя дьяволу умыслила сказать Иваном Григорьевым Мещериновым, в такой силе, что хозяин ея Алексея Мещерина отец был Иван Мещерин".
    Проделку дьявола в рождественском монастыре, в кельях игуменьи Ирина объяснила следующим образом. "В то-де время, лежа на печи онаго Переводчикова (караульного) м... бранью бранила сама собою". Потом, по приходе в келью игуменьи, она все, что выше рассказала, говорила и двери отворить велела "для того, что когда оные двери отворят, то будто дьявол от нея отойдет и более в ней говорить не будет. Матери своей Марине она сказывала, что "у нея дьявольское наваждение, но мать у нея слышала только ворчание и в том утверждается подлинно". В этот раз на дыбу Ирину не поднимали и розгами не били; но 18-го июля ее опять привели в застенок. Она подтвердила второе показание. Опять на дыбу не поднимали и розгами не били.
    8-го августа снова в застенок, и уже прямо подняли на дыбу и под розгами расспрашивали:
    "Дьявольского наваждения в утробе ея подлинно не было, и человеческим языком в ней, Ирине, не говаривал, и учинила то она, Ирина, сама собою притворно скрывая себя, а каким подобием она, Ирина, то чинила, того не помнит, понеже в то время была без памяти, а никто ее на то подлинно не научал, и в том она утверждает подлинно".
    12 июля пришлось игуменье побывать в застенке. Здесь она повторила опять тоже, что и в донесении Угрюмова, и призналась, что при архиерейском увещании не сказала, за беспамятством своим и за древнею старостью, потому что ей от роду 72 года. Мокрой вороны не видала, а голос издалеча слышала. Притом еще дополнила, что к девочке приходил в монастыре с многими посторонними воевода Угрюмов и спрашивал: "скоро ли будет Илья Гречинин с казаком?" Голос с печки отвечал гугниво: "скоро будет".
    Воеводе Угрюмову, вероятно, было совестно сознаться в этом, и он утверждал, что это неправда, и он девочке таких вопросов не делал. При том прибавил, что свидетелей приглашал подписать свидетельство, потому что они действительно при этом были, но не принуждал их.
    Ирину, Мещеринова, мать Ирины Марину, Василису Ломакову, караульного казака Переводчикова, келейниц Ирину, Федосью, всех посадили в тюрьму.
    Игуменью Домнику под крепким караулом заключили в тобольском девичьем монастыре.
    Они сидели долго.
    Тайная канцелярия решила это дело только 15 марта 1739 года, почти через год. Вот и решение:
    1) Девку Ирину за ложный вымысел дьявола, в чем она в застенке с подъему и с битья розог винилась, что об оном о всем затеяла она вымысел от себя ложно - хотя она и не совершеннолетняя, однакож, за вышеобъявленныя злоумышленныя притворныя и вечнодостойныя памяти Петра Великаго указа, учинить наказанье: бить кнутом, и вырезав ноздри, сослать в охотский острог и определить ее в работы вечно по рассмотрению тамошнего командира.
    2) Девку Василису освободить.
    3) Алексея Мещерина за ложное показанье, вместо кнута, бить плетьми нещадно и послать в дальний сибирский город в нерегулярную службу.
    4) Мать Ирины за ложный разсказ Мещерину, что ея дочь испорчена, бить плетьми и освободить.
    5) С майора Угрюмова, за то, что так, как бы должно было не расспрашивать о дьяволе и о видимом уже вымышленном притворстве, о сущей правде подлежащаго следствия не производить, за ложное в сибирскую канцелярию доношение, да еще за разглашение такого вымысла, взять штрафу 300 р. и по взысканию освободить, а до указу содержать под караулом.
    6) Подъячего Комарова, за то, что он разспрашивал девочку о дьяволе, хотя и с приказу воеводы, но чинить сего не подлежало при посторонних ради соблазна и разглашения, взять штрафу 50 р., а если не заплатит, бить плетьми и освободить.
    7) Всех свидетелей, подписавших акт освидетельствования, оштрафовать с каждого по 100 р., а если платить не будут - бить плетьми нещадно и освободить.
    8 ) С караульного, за то, что он мог весьма усмотреть, что не дьявол в ней говорит, но сама собою притворно то чинила и проч., взять штрафу 100 р., а если платить не будет бить плетьми нещадно.
    9) Игуменье Домнике, за то, что она признал притворство девочки за дьявольское наваждение, следовало бы нещадное наказанье, но как по следствию оказалась, что она в престарелых летах, то за ея вину лишить игуменства и послать в братство вечно в другой дальний монастырь.
    10) Келейниц Ирину и Федосью бить плетьми.
    Всем объявить указом, под страхом смертных казней, чтоб оне впредь о вышепомянутом нетокмо никому не разглашали, но и разговоров бы о том ни с кем не имели.
    Воевода и подъячий заплатили исправно положенный на них штраф; поп, кантенармус Злобин и караульный казак не заплатили, зи что и били их плетьми.
    Игуменья Домника послана в тюменский монастырь.

                        Г.Есипов


    Автор статьи считал, что девочка шалила, что она, вероятно, случайно открыла в
себе способность к чревовещанию, или выучилась этому. Сперва вздумала попугать хозяина,
но потом попав в канцелярию к воеводе, смекнула, что дело неладно и попыталась уверить,
что дьявол вышел из нее. Но она, бедная, не знала, что из застенков так просто не выбраться.