ПОЭЗИЯ - вчера, сегодня, завтра...

[funny-jenny]

В московском издательстве «Мусагет» 1 декабря 1910 года состоялась встреча двух великих поэтов Максимилиана Волошина и Марины Цветаевой.

Еще одно посвящение Цветаевой. Андрей Белый

Неисчисляемы
Орбиты серебряного прискорбия,
Где праздномыслия
Повисли —
Тучи...

Среди них —
Тихо пою стих
В неосязаемые угодия
Ваших образов:

Ваши молитвы
Малиновые мелодии
И —
Непобедимые ритмы.

[Isterika]

Учись искусству маленьких шагов,
Чтоб главное не расплескалось в спешке.
Чтоб не забыть, где ферзь стоит, где пешки.
Где стан друзей, где логово врагов.
Поверхностно и бегло не пройти
Всю дальнюю дистанцию до сути.
Учись не суетиться на маршруте
И каждый день судьбу благодари.

Я видел, как летят без тормозов,
Сгорают вмиг, разламываясь с треском.

Учись искусству маленьких шагов.
На самых сложных жизненных отрезках.

Ваня Якимов

[Isterika]

Иосиф Бродский
 
Топилась печь
 
Топилась печь. Огонь дрожал во тьме.
Древесные угли чуть-чуть искрились.
Но мысли о зиме, о всей зиме,
каким-то странным образом роились.
Какой печалью нужно обладать,
чтоб вместо парка, что за три квартала,
пейзаж неясный долго вспоминать,
но знать, что больше нет его; не стало.
Да, понимать, что все пришло к концу
тому назад едва ль не за два века, —
но мыслями блуждать в ночном лесу
и все не слышать стука дровосека.
Стоят стволы, стоят кусты в ночи.
Вдали холмы лежат во тьме угрюмо.
Луна горит, как весь огонь в печи,
и жжёт стволы. Но только нет в ней шума.
 
1962 г.

[Isterika]

ЭДУАРД АСАДОВ «ТЫ ДАЖЕ НЕ ЗНАЕШЬ»

Когда на лице твоём холод и скука,
Когда ты живёшь в раздраженье и споре,
Ты даже не знаешь, какая ты мука,
И даже не знаешь, какое ты горе.

Когда ж ты добрее, чем синь в поднебесье,
А в сердце и свет, и любовь, и участье,
Ты даже не знаешь, какая ты песня,
И даже не знаешь, какое ты счастье!

[Alina]

Борис Пастернак

Зазимки

Открыли дверь, и в кухню паром
Вкатился воздух со двора,
И всё мгновенно стало старым,
Как в детстве в те же вечера.

Сухая, тихая погода.
На улице, шагах в пяти,
Стоит, стыдясь, зима у входа
И не решается войти.

Зима, и всё опять впервые.
В седые дали ноября
Уходят ветлы, как слепые
Без палки и поводыря.

Во льду река и мерзлый тальник,
А поперек, на голый лед,
Как зеркало на подзеркальник,
Поставлен черный небосвод.

Пред ним стоит на перекрестке,
Который полузанесло,
Береза со звездой в прическе
И смотрится в его стекло.

Она подозревает втайне,
Что чудесами в решете
Полна зима на даче крайней,
Как у нее на высоте.

1944г.

[Isterika]

Олег Ладыженский. Подражание Вийону

Я знаю мир — он стар и полон дряни
Я знаю птиц, летящих на манок,
Я знаю, как звенит экю в кармане,
И как звенит отточенный клинок.
Я знаю, как поют на эшафоте,
Я знаю, как целуют, не любя,
Я знаю тех, кто «за» и тех, кто «против»,
Я знаю все, но только не себя.

Я знаю шлюх — они горды, как дамы,
Я знаю дам — они дешевле шлюх,
Я знаю то, о чем молчат годами,
Я знаю то, что произносят вслух.
Я знаю, как зерно клюют павлины,
И как вороны трупы теребят,
Я знаю жизнь — она не будет длинной,
Я знаю все, но только не себя.

Я знаю мир — его судить легко нам,
Ведь всем до совершенства далеко,
Я знаю, как молчат перед законом,
Я знаю, как порой молчит закон.
Я знаю, как за хвост ловить удачу,
Всех растолкав и каждому грубя,
Я знаю — только так, а не иначе.
Я знаю все, но только не себя.

[Ольга062]

Николай Панченко
Баллада о расстрелянном сердце

Я сотни вёрст войной протопал.
С винтовкой пил.
С винтовкой спал.
Спущу курок – и пуля в штопор,
и кто-то замертво упал.
А я тряхну кудрявым чубом.
Иду, подковами звеня.
И так владею этим чудом,
Что нет управы для меня.
Лежат фашисты в поле чистом,
Торчат крестами на восток.
Иду на запад по фашистам,
как танк – железен и жесток.
На них кресты
и тень Христа,
на мне – ни Бога, ни креста:
– Убей его! –
И убиваю,
хожу, подковами звеня.
Я знаю: сердцем убываю.
Нет вовсе сердца у меня.
А пули дулом сердца ищут.
А пули-дуры свищут, свищут.
А сердца нет,
приказ – во мне:
не надо сердца на войне.
Ах, где найду его потом я,
исполнив воинский обет?
В моих подсумках и котомках
для сердца даже места нет.
Куплю плацкарт
и скорым – к маме,
к какой-нибудь несчастной Мане,
вдове, обманутой жене:
– Подайте сердца!
Мне хоть малость! –
ударюсь лбом.
Но скажут мне:
– Ищи в полях, под Стрием, в Истре,
на польских шляхах рой песок:
не свист свинца – в свой каждый выстрел
ты сердца вкладывал кусок.
Ты растерял его, солдат.
Ты расстрелял его, солдат.
И так владел ты этим чудом,
что выжил там, где гибла рать.
 
Я долго-долго буду чуждым
ходить и сердце собирать.
– Подайте сердца инвалиду!
Я землю спас, отвёл беду. –
Я с просьбой этой, как с молитвой,
живым распятием иду.
– Подайте сердца! – стукну в сенцы.
– Подайте сердца! – крикну в дверь.
– Поймите! Человек без сердца –
куда страшней, чем с сердцем зверь.
 
Меня Мосторг переоденет.
И где-то денег даст кассир.
Большой и загнанный, как демон,
без дела и в избытке сил,
я буду кем-то успокоен:
– Какой уж есть, таким живи.
И будет много шатких коек
скрипеть под шаткостью любви.
И где-нибудь, в чужой квартире,
мне скажут:
– Милый, нет чудес:
в скупом послевоенном мире
всем сердца выдано в обрез.
 
          1944

[Alina]

Новелла Матвеева

Стихотерапия

I

Когда сердце,
с себя сбивая
скорлупу, одну за другою,
в гадость памяти обрываясь,
мчится воющими пропастями,

ты представь себе
своё горе
нарисованным... на фарфоре.
Да и то не всё, а частями.

Но... круги и зигзаги ада
на фарфор наносить не надо:
ведь фарфор и фаянс так ломки! —
против жанра идти не стоит.

Да и кто ты такой, отучая
человека от чашки чая?
Если жизнь ты ему отравишь,
разве это тебя устроит?

Только маленькие промашки
улыбаясь, рисуй на чашке:
слишком сильное заблужденье
нипочём под глазурь не ляжет!

Выбирай картинки былого
наименее всё же злого...
(Сердце, рвущееся на части,
вкус и меру тебе подскажет.)

Как люблю я фарфор с фаянсом!
С нарисованным их Провансом,
с их Аркадией...
Как природа их белопенна!
Постараюсь, чтобы страданье
соскользнуло с них постепенно
(с целой тучей забот, которым
повседневность — не оправданье).

Есть резон моему пристрастью:
даже бьётся посуда — к счастью!
(Хороша и та, что не бьётся:
уж зато цела остаётся!)
Есть резон моему пристрастью
и гончарному упоенью:
если бьётся посуда к счастью,
то не бьётся — к успокоенью.

И откроется очень скоро
при расписываньи фарфора,
что грешно малевать кошмары
на батисте из рода глины;
гадость памяти, сил крушенье,
оскорбленье и поношенье...
В этом случае допустимы
только розы и мандолины.

II

Как мой вкус изыскан, однако!
А изысканность — грех великий:
слишком тонкое — снова грубо.
(Я эстетов кляну, каналий!)
Но поскольку речь о посуде, —
прикладном, а не главном чуде, —
отчего не ценить фарфора?
табакерок, резьбы, эмалей?

Над боярышником фаянса
тени ночи летать бояться;
никогда мадам Косарица
на фарфоре не воцарится!
Я по свету хожу; я всюду
разрисовываю посуду,
чтобы хор её нежноголосый
пел анафему ведьмк безносой!

И пускай Зоил образцовый,
принимаясь за пашквиль новый,
как всегда не подумав, скажет
(ведь Зоил человек простецкий!),
что в расписываньи фарфора —
ни судьбы, ни с судьбою спора,
ни отчаянья, ни задора
и ни удали молодецкой.

И пуская питомец зоилов
носит громы на лирных вилах,
бурю (якобы) в поле ловит,
рвёт, рыча, на груди рубаху, —
вот кто пляшет среди фарфора!
Ан заденет его — не скоро:
порешить свою обстановку -
не достанет ему размаху.

Вообще же... Взращённому в холе
скакуну — как не рваться в поле?
Но скакун, испытавший сечу,
зря не прыгнет ветрам навстречу.
Это бюргеру льстит ужасный
ураган в байроническом роде.
Но бродяга
плохой погоде
не споёт серенады страстной.

III

Ах, фарфор на старинном камине!
Уж не бюргерский ты отныне,
так как бюргеры переменились:
практикуются на ураганах...
Но поскольку у них такие
поразительные стихии,
что не только не бьют фарфора,
а тем пуще оберегают, —

то... дозволено мне да будет
расписать эти несколько блюдец
сценками из моей пасторальной
жизни — долины взгляда...
И пока филистеры, с жиру,
множат скорбь, грозящую миру, —
вы уж дайте мне улыбнуться!
В память
о последнем обрыве ада.

Вы не можете просматривать это вложение.

Веймарский фарфор. 40-е гг. У меня в серванте. Люблю его.

[Akarma]

ЯРОСЛАВНА

Я сегодня тревожная, ласковая...
Дай мне руку, не уходи.
Слышишь – снова, листву прополаскивая,
Шелестят ночные дожди.

Ты погладь мои косы спутанные,
Милой ладою назови...
В черном небе сгорают спутники,
Как сердца на кострах любви.

За священными синими реками
Плачут звонницы на Руси.
Это всем не вернувшимся реквием,
Всем погибшим в расцвете сил.

Память крови – острее в сумерках.
В ней – тоска, ликованье, грусть.
Я ушла от праздных и суетных,
И теперь – только ты и Русь!

Память крови – озноб и бессонница...
Ты прислушайся не дыша:
Через смуту веков мчится конница
От Каяла до Сиваша.

Я склонюсь над тобой, счастливая...
Грянет солнце последнего дня,
Я тебе приведу златогривого,
А себе вороного коня.

Покачнусь, как былинка тонкая,
И погасну тихой звездой.
Ворон, ворон, пошли вороненка
За живой и за мертвой водой!

Пенный Волхов бежит из Ильменя.
Близок бой. Кружит воронье.
Обними меня, положи меня,
Как печать, на сердце твое.

Дубровина Элида.

[azazella177 06]

БАЛЛАДА ОБ АВОКАДО

Когда услышал слово "авокадо" -
впервые, в детстве... нет, когда прочёл
его (наверно, у Хэмингуэя
или Ремарка? или у Майн Рида? -
уже не помню) - в общем, с тех вот пор

я представлял тропическую синь,
и пальмы над ленивым океаном,
и девушку в шезлонге, и себя
у загорелых ног, печально и
неторопливо пьющего кальвАдос
(а может, кальвадОс).

Я представлял
у кромки гор немыслимый рассвет
и чёрно-белого официанта,
несущего сочащийся продукт
экватора - нарезанный на дольки,
нежнейший, бесподобный авокадо!

С тех пор прошло полжизни. Хэм забыт,
кальвадос оказался просто водкой
на яблоках, обычный самогон.

Про девушек я вообще молчу.
Но авокадо... - Боже! - авокадо
не потерял таинственнейшей власти
над бедною обманутой душой.

И в самом деле: в наш циничный век,
когда разъеден скепсисом рассудок,
когда мамоной души смущены,
потерян смысл, и лгут ориентиры -
должно же быть хоть что-то, наконец,
не тронутое варварской уценкой?!

И вот вчера я увидал его
В Смоленском гастрономе. Он лежал,
нетронутый, по десять тысяч штука.
Но что же деньги? Деньги - только тлен,
и я купил заветный авокадо,
нежнейший фрукт - и с места не сходя,
обтёр его и съел...

Какая гадость



В. Шендерович

[Ольга062]

БАЛЛАДА ОБ АВОКАДО

Когда услышал слово "авокадо" -
впервые, в детстве... нет, когда прочёл
его (наверно, у Хэмингуэя
или Ремарка? или у Майн Рида? -
уже не помню) - в общем, с тех вот пор

я представлял тропическую синь,
и пальмы над ленивым океаном,
и девушку в шезлонге, и себя
у загорелых ног, печально и
неторопливо пьющего кальвАдос
(а может, кальвадОс).

Я представлял
у кромки гор немыслимый рассвет
и чёрно-белого официанта,
несущего сочащийся продукт
экватора - нарезанный на дольки,
нежнейший, бесподобный авокадо!

С тех пор прошло полжизни. Хэм забыт,
кальвадос оказался просто водкой
на яблоках, обычный самогон.

Про девушек я вообще молчу.
Но авокадо... - Боже! - авокадо
не потерял таинственнейшей власти
над бедною обманутой душой.

И в самом деле: в наш циничный век,
когда разъеден скепсисом рассудок,
когда мамоной души смущены,
потерян смысл, и лгут ориентиры -
должно же быть хоть что-то, наконец,
не тронутое варварской уценкой?!

И вот вчера я увидал его
В Смоленском гастрономе. Он лежал,
нетронутый, по десять тысяч штука.
Но что же деньги? Деньги - только тлен,
и я купил заветный авокадо,
нежнейший фрукт - и с места не сходя,
обтёр его и съел...

Какая гадость



В. Шендерович

Интересно, он дуриан пробовал? Даёшь балладу о дуриане )

[azazella177 06]

так не в том дело )  всю жизнь мечтал об авокадо , но не потрудился поинтересеватся что да как )
он же

- и с места не сходя,
обтёр его и съел...

с кожурой
Так выпьем же  за то , чтоб  реальность соответствовала ожиданиям , но для того  надо и минимальные старания приложить:)

Извините, вам запрещён просмотр содержимого спойлеров.

[Ольга062]

Филиппенко великолепен 

[Ольга062]

так не в том дело )

То самое
Рассказ о дуриане
Тревожил сердце брата моего.
Весь год его терзала и томила
Услашанная песнь о Дуриане.
Изьеден жутким скепсисом рассудок,
Забыты пальмы, море, лежаки,
Лишь этот фрукт его томил и мучил
И вот брательник ест с моей руки
Божественную дольку Дуриана
Я тоже, знаю, мне он будет в радость
Но слышу вдруг
Ох, бл., какая гадость

[Demetrius]

То самое
Рассказ о дуриане
Тревожил сердце брата моего.
Весь год его терзала и томила
Услашанная песнь о Дуриане.
Изьеден жутким скепсисом рассудок,
Забыты пальмы, море, лежаки,
Лишь этот фрукт его томил и мучил
И вот брательник ест с моей руки
Божественную дольку Дуриана
Я тоже, знаю, мне он будет в радость
Но слышу вдруг
Ох, бл., какая гадость

"Песнь о Дуриане"- есть в этом сочетании что-то кельтское.