Системы и режимы

[УкуРуку]

Театр жестокости: "сеансы борьбы" в маоистском Китае

Толпа ревет. Это физическая, вибрирующая стена звука — смесь лозунгов, проклятий и истерического смеха. В центре круга, на шатком деревянном помосте или просто в пыли, стоит человек. Его голова опущена так низко, что подбородок врезается в грудь, а руки вывернуты назад и вверх, словно крылья подбитой птицы. Это «поза реактивного самолета» — изобретение китайских хунвейбинов, ставшее символом эпохи, когда унижение было возведено в ранг государственного таинства.

Мы говорим о «сеансах борьбы» (пидоу хуэй / 批斗会). В западной историографии этот термин часто упрощают до «публичного осуждения», но это слишком стерильно. Фрэнк Дикёттер, историк, перевернувший наше представление о маоизме благодаря доступу к закрытым партийным архивам, в своей трилогии «Народная трилогия» подчеркивает: это был не суд. Это был театр жестокости, где сценарий писался кровью, а зрители становились соучастниками.

История «сеансов борьбы» начинается задолго до Культурной революции. Первая репетиция прошла во время Земельной реформы (1950–1952). Тогда целью были помещики. Согласно исследованиям Руммеля и данным, которые приводит Дикёттер, в ходе этой кампании погибло от 1,5 до 2 миллионов человек (по некоторым оценкам — до 4,5 млн). Механика была дьявольски проста: партийные кадры прибывали в деревню, но не убивали «классовых врагов» сами. Они заставляли делать это крестьян.

Это был психологический капкан. «Сеанс борьбы» ломал старую конфуцианскую мораль, основанную на гармонии и уважении к старшим. Если ты кричал на своего соседа, бил его, плевал ему в лицо — ты сжигал мосты. Пути назад не было. Ты становился частью «нового Китая».

Но настоящий ад разверзся летом 1966 года.

Пекин, август. Жара плавит асфальт и мозги. В школах и университетах отменены занятия. Подростки, надевшие красные повязки, ищут «черные элементы». Жертвой мог стать кто угодно: учитель, читавший иностранные книги; партийный функционер, носивший слишком хороший костюм; женщина, сохранившая старые фотографии.

Эндрю Вальдер, социолог и историк из Стэнфорда, в своих работах о «мятежном Китае» приводит следующую статистику. Только в Пекине за один «Красный август» 1966 года было убито 1 772 человека. Многие из них погибли прямо во время или сразу после «сеансов борьбы». Бянь Чжунъюнь, завуч женской школы при Пекинском педагогическом университете, стала одной из первых. Ее убили собственные ученицы. Девочки-подростки. Они били её палками с гвоздями, заставляли таскать тяжести, пока она не упала замертво. На ее теле не осталось живого места, но главное — был сломлен дух свидетелей. Молчание стало формой выживания.

Сеанс длился часами. Жертве вешали на шею тяжелую табличку с именем, перечеркнутым красным крестом, и перечнем «преступлений». Вес такой доски мог достигать десяти килограммов. Тонкая проволока врезалась в шею, текла кровь, но поднять голову было нельзя. Толпа скандировала цитаты из Мао. Плевки летели так густо, что лицо превращалось в склизкую маску.

Зачем это было нужно?

Академические источники, такие как работы Яна Цзишэна, указывают на двойное дно этих процессов. С одной стороны — устранение политических конкурентов Мао. С другой — создание общества «перманентной революции». Страх должен был стать таким же естественным, как дыхание. Человек, прошедший через «пидоу», переставал быть личностью. Он становился «бычьим демоном и змеиным духом» — недочеловеком, лишенным прав на сочувствие.

В провинции Гуанси жестокость достигла апогея, перейдя черту, отделяющую человека от зверя. Исследователи описывают случаи ритуального каннибализма в конце 60-х годов, когда органы «классовых врагов» поедались в знак окончательной победы над ними. Это не городские легенды, а факты, задокументированные в партийных расследованиях 80-х годов, которые позже утекли на Запад.

Но самое страшное в «сеансах борьбы» — это их интимность. Часто обвинителями выступали дети жертв, их супруги или лучшие друзья. Сын, бьющий отца по лицу перед тысячной толпой, — архетипичная сцена того времени. Это называлось «провести черту». Предательство близких было высшим доказательством лояльности Вождю.

К середине 70-х пыл начал угасать, хотя отдельные вспышки случались вплоть до смерти Мао в 1976 году. Страна очнулась в руинах — не только экономических, но и антропологических. Миллионы людей носили в себе опыт либо палача, либо жертвы, а чаще — и того, и другого.

Сегодня в Китае об этом предпочитают молчать. Официальная формула — «семьдесят процентов хорошего, тридцать процентов ошибок» — закрывает дискуссию. Музеев нет. Учебники лаконичны. Свидетели уходят.

Но, гуляя по современным паркам Пекина или Шанхая, где пожилые люди занимаются тай-чи, вы видите эти лица. Им сейчас по 70–80 лет.

Они были там.

Одни стояли на коленях в позе «реактивного самолета», чувствуя, как выворачиваются суставы. Другие стояли вокруг, сжимая в руках «Красную книжечку» Мао, и кричали: «Смерть!».

Парадокс истории заключается в том, что сейчас они стоят в одном строю, выполняя плавные, синхронные движения утренней гимнастики. Жертва и палач двигаются в одном ритме, под одну и ту же тихую музыку из портативного динамика. Их лица непроницаемы. Никто не вспоминает прошлое.

И в этой абсолютной, звенящей тишине парка, в этом коллективном забвении, на самом деле, продолжается самый долгий и самый успешный «сеанс борьбы» — борьба памяти с реальностью, в которой побеждает пустота.

https://dzen.ru/a/abpEEoHJJ1y89vnC

Из комментариев:

- "Бянь Чжунъюнь, завуч женской школы при Пекинском педагогическом университете, стала одной из первых. Ее убили собственные ученицы. Девочки-подростки. Они били её палками с гвоздями, заставляли таскать тяжести, пока она не упала замертво."

Во многих случаях люди предпочитали "покончить с собой" (выбрасывались из окон, хватались за оголенные провода) либо до того как подвергнутся публичным истязаниям, либо уже после (от надлома, или чтобы избежать повторных "сеансов разоблачений"). В разных местах Китая с людей сдирали кожу, отрубали головы, варили в смоле, пробивали гвоздями, дробили пальцы, вырезали и ели сердца, детей разрывали пополам и т.д. В провинции Гуанси человека ночью привязывали к дереву и, надрезав кожу, медленно выдавливали печень, которую варили и съедали, оставив жертву умирать. Высасывали мозг убитых через металлическую трубку, жарили человеческое мясо и т.п.

По сути Китай Мао на 30 лет превратился в гигантский Концлагерь для 1,5 млрд человек, которых уничтожали казнями и голодом.

Дэн Сяопин – один из тех, кто пытался отстранить Мао от власти еще в далеком 1961-м. Культурная революция была объявлена преступлением, но имя преступника, в соответствии с коммунистической традицией, названо не было. Мао остался главным символом, великим героем и строителем Китая, у которого «было 70% успехов и 30% ошибок» (по-видимому, в эти «30% ошибок» входит уничтожение десятков миллионов людей во время Большого скачка и Культурной революции).

В 2013 г. лидером Китая стал Си Цзиньпин, свернувший критику Культурной революции и законодательно запретивший критику Мао Цзэдуна. Его семья (и он сам в детстве) пострадала от Культурной революции и бесчинств хунвейбинов, но молодой Си полностью поддерживал партию и ее вождя. Он сохранил верность Мао.

[УкуРуку]

Почему советская наука арестовала женщину, которая спасла тысячи детей от менингита


Она отказалась подписать ни одну бумагу. Ни одну. Даже когда следователь объяснил семидесятипятилетней женщине, что она якобы планировала отторгнуть Крым от России и создать там еврейское государство.

Лина Штерн смотрела на него и молчала.

Это была та же женщина, чья методика спасала детей от туберкулёзного менингита. Та, чьё имя знали в Женеве, Берлине, Лондоне. Первый академик-женщина за всю историю Академии наук СССР.

И вот — ледяной карцер. Без права сесть на пол.

Назовём вещи своими именами: это не история о преследованиях. Это история о том, как человек, выбравший науку вместо всего остального, оказался совершенно беззащитен перед системой, которой сам же служил.

Родилась она в 1878 году в Либаве — это нынешняя Лиепая в Латвии. Семья состоятельная, отец — коммерсант, человек прогрессивный, дочерей учил так же, как сыновей. Лина с детства тянулась к естественным наукам. Хотела стать врачом.


Путь в российские университеты для еврейских девушек был перекрыт квотами. Отец не стал спорить с системой — он просто достал из кармана двадцать тысяч швейцарских золотых франков и отправил дочь в Женеву.

Женевский университет, основанный ещё в 1559 году, никаких квот не знал. Плати и учись. Но и дураков там не держали.

Лина не была дурой.

Уже на третьем курсе её заметил профессор Жан-Луи Прево — один из ведущих физиологов Европы. Он разглядел в студентке то, что другие не замечали: не просто прилежание, а настоящую научную интуицию. Взял её к себе в лабораторию.

Женева конца XIX века кишела революционерами всех мастей. Здесь читал лекции Георгий Плеханов, здесь собирались народовольцы, здесь варился бульон из идей, которые вскоре изменят карту мира. Лина Штерн была с ними знакома лично. Разделяла многие взгляды.

Но тяга к пробирке оказалась сильнее тяги к баррикадам.

В 1906 году она получила место ассистента на кафедре Прево. Это была привилегия исключительно мужчин — профессор лично сломал бюрократическую преграду. Потом она стала первой женщиной-профессором за всю историю университета. Первой. В Швейцарии. В начале двадцатого века.


К 1918 году Лина Штерн сформулировала концепцию гематоэнцефалического барьера — защитного механизма, который отделяет мозг от общего кровотока. Это открытие перевернуло понимание того, как работает центральная нервная система. Сегодня эта концепция — базовая часть любого учебника нейробиологии.

Жизнь удалась. Уютный дом в Альпах. Профессорское жалованье. Мировое имя.

В 1924 году пришло официальное предложение из Москвы — возглавить кафедру физиологии во Втором МГУ. Инициатором был Алексей Бах, старый знакомый ещё по женевским революционным кружкам.

Она согласилась.

Почему? Это вопрос, на который нет простого ответа. Идеология, которую она разделяла. Ощущение, что там, в молодом советском государстве, у неё будет больше возможностей для науки. Может быть, просто тоска по родному языку, по запаху другого воздуха.

В марте 1925-го она оставила уютную Женеву и переехала в Москву, которая ещё не оправилась от голода.

Она работала. Много, бешено, методично. В 1929 году возглавила Институт физиологии. Разработала методику нормализации сердечного ритма электрическими сигналами — её применяют в реанимации до сих пор. Предложила вводить стрептомицин непосредственно в спинномозговую жидкость при туберкулёзном менингите: детская летальность упала с ста процентов до тридцати.


Посчитайте сами, сколько детей это значит.

Когда началась советско-финская война, она лично ездила в полевые госпитали и внедряла методы лечения травматического шока прямо на месте. Когда в 1943 году получила Сталинскую премию второй степени — вложила деньги в производство санитарного самолёта.

В 1939 году стала первым действительным членом-женщиной Академии наук СССР. Первой за всю историю академии.

На вопросы о личной жизни она отвечала одинаково, спокойно и без горечи: «Равноправие, которое нам дано, чаще всего носит декларативный характер. Женщина вынуждена отдавать семье больше времени и сил, чем мужчина. А наука очень ревнива и требует всего человека».

Она выбрала науку. Целиком.

В 1942 году Штерн вступила в Еврейский антифашистский комитет — организацию, созданную самим советским руководством для мобилизации мировой еврейской общественности против нацизма. Комитет собирал деньги, налаживал связи с союзниками, вёл пропаганду против Гитлера.

После победы Сталин изменил к нему отношение.


Первым сигналом стал запрет на поездку в Швейцарию — страну, которую она регулярно навещала. Потом начались проработочные собрания. На одном из заседаний Академии медицинских наук концепцию гематоэнцефалического барьера — её главное открытие — объявили «угодничеством перед Западом» и «антипавловской ересью».

Это была та самая концепция, которую она разработала за тридцать лет до этого и которую весь мир уже принял как фундамент нейрофизиологии.

28 января 1949 года её арестовали.

Семидесятилетнюю женщину с мировым именем, спасшую тысячи детей, — арестовали. Вместе с другими руководителями Еврейского антифашистского комитета.

На допросе следователь Абакумов сообщил, что она планировала отторжение Крыма и создание на его территории еврейского государства. Лина Штерн выслушала это. И не подписала ни одного документа.

Ни одного.

Физических пыток к ней не применяли — возраст. Но карцер применяли. Ледяной. Без права сесть. Несколько раз.

В мае 1952 года состоялся суд. Большинство её коллег по комитету были расстреляны. Лина Штерн получила три с половиной года лишения свободы и ссылку в Джамбул — засчитав предварительное заключение.

Почему её не расстреляли — точно неизвестно. Возможно, её мировая известность сыграла роль. Возможно, Сталин счёл достаточным унижение.

В Джамбуле она пробыла меньше года. После марта 1953-го вернулась в Москву.

Квартира была разграблена. Часть коллег смотрела мимо. Её продолжали упрекать за «нападки на Павлова» — хотя сама она всегда говорила, что её исследования не противоречат павловскому учению, а лишь расширяют его.

На вопросы знакомых, как она поживает, Лина Штерн отвечала: «Эпидемия закончилась, но карантин продолжается».

Она возобновила исследования. В семьдесят пять лет, после тюрьмы и ссылки, она вернулась к гематоэнцефалическому барьеру — как будто ничего не произошло. Как будто это был просто вынужденный перерыв.

Реабилитирована она была в 1958 году. Восстановлена в звании академика ещё раньше — в 1953-м.

Лина Соломоновна Штерн прожила 92 года и ушла 7 марта 1968 года в Москве.

Именно 7 марта. Накануне Международного женского дня.

Вот что меня в этой истории не отпускает: она верила. Искренне. В советскую науку, в советское государство, в то, что там, в молодой стране, у неё будет больше возможностей, чем в уютной Женеве. Когда арестовали её подругу — думала: за дело. Когда начались проработки — продолжала работать.

И система, которой она верила, поместила её в ледяной карцер и объявила шпионкой.

Это не история о наивности. Это история о том, что человек с настоящим призванием — опасно уязвим. Наука требовала от неё всего. Она отдала всё. И оказалось, что этого недостаточно для защиты от людей, которым наука была совершенно безразлична.

Барьер, который она открыла, защищает мозг от токсинов, попавших в кровь. Жаль, что такого барьера не существует между учёным и государством.


https://dzen.ru/a/ahgG1dW0lHxT2Vwr

 
"Поставили выскочку на место"

В комментариях возмущаются заголовком, и говорят "не наука её арестовала"... А кто отверг концепцию гематоэнцефалического барьера? Абакумов, или лично Сталин? Конечно, люди из науки, вроде Лысенко.